На Руси рубежа XV и XVI вв. среди участников так называемой ереси жидовствующих доминировали мужчины – по преданию, сконструированному уже в начале XVI в. Иосифом Волоцким, ересь занес в Новгород киевский чернокнижник жидовин Схария, проникший туда в свите литовского князя Михаила Олельковича, призванного в Новгород в 1470 г. Схария и явившиеся следом евреи стали тайно распространять иудаизм среди новгородских попов, недовольных политикой архиепископа Геннадия (навязанного московскими властями). Первым среди прозелитов стал новгородский поп Алексей, в связи с обращением которого Иосиф Волоцкий поминает и его жену: они тайно принимают характерные для прозелитов имена – Авраам и Сарра[1], но главным действующим лицом остается Алексей. Он же заносит ересь в Москву, куда был приглашен (настоятелем в Успенский собор – главный собор Кремля!) самим Иваном III после присоединения Новгорода; Алексей склонил к ереси знаменитого московского дипломата дьяка Федора Курицына, зять же Алексея, Ивашка, смог проникнуть в семью самого великого князя и соблазнить в ересь его сноху Елену Стефановну (Волошанку). Об этих кознях свидетельствует тот же Иосиф Волоцкий, и было бы просто отнести всю его информацию к тенденциозной конструкции всеобъемлющей еретической угрозы. Но Иосиф приписал слова о распространении ереси в Москве самому великому князю – едва ли волоцкий игумен пошел бы на риск вызвать его гнев. В послании 1503 г. архимандриту Митрофану Иосиф писал, что Иван III сам «ведал ереси», которые распространял протопоп Алексей и «держал» Федор Курицын, и жаловался, что приближенный к князю еретик Иван Максимов «и сноху у мене в жидовство свел»[2].
Правда, политика Ивана III – строителя Московского государства – была далека от постоянства, в том числе в отношении еретиков. В 1490 г. он вынужден был выдать еретиков архиепископу Геннадию на градскую казнь: тот устроил аутодафе по образцу инквизиции «шпанского короля», но не тронул своего окружения. Это навело на мысль о «неортодоксальности» Ивана III – его приверженности ереси[3]. Отношение Ивана к Елене Стефановне, православной дочери молдавского (волошского) господаря, не было связано с проблемами ортодоксии: Елена Волошанка (жена старшего сына великого князя Ивана Ивановича, умершего в 1490 году) была матерью законного наследника престола Дмитрия Ивановича (р. 1483). Но женитьба Ивана III на Софье Палеолог (1472) и рождение у них Василия (1479) привело к конфликту двух придворных группировок, подробно исследованному в связи с нашей проблематикой Я. С. Лурье. Сторонники византийской жены великого князя, греки Траханиоты, были борцами с ересью, но предположение о том, что Софья, «как и Геннадий, из всех западных нововведений <..> больше всех ценила одно – инквизицию»[4], выглядит все же преувеличением.
Софья должна была окунуться в дворцовые интриги, чтобы не дать оттеснить от престола своего сына Василия. Стереотип иноверной жены оставался самодовлеющим в отношении явившейся из католической Италии Софьи (несмотря на ее демонстративную приверженность православию) и на протяжении XVI в.: опасались, что перед ней, при въезде в Москву на венчание с Иваном III, папский легат будет нести латинский крест[5]; при этом великая княгиня не брезговала традиционными русскими средствами, чтобы сделать Василия наследником – призвала «лихих баб» с зельями (которых казнил разгневанный интригами Иван III)[6].
Не меньше сомнений взывает и склонность к ереси Елены Волошанки, тем более ее участие в «антифеодальном движении»[7]. Очевидным было соперничество двух дворцовых группировок, – Елены Стефановны с наследником престола Дмитрием, и Софьи Палеолог, стремившейся сменить престолонаследие в пользу своего сына Василия. Поначалу княжеская опала коснулась греческой интриганки (ее подозревали в отравлении пасынка – Ивана Ивановича), но в 1502 г. великий князь отправил в заточение Елену и Дмитрия[8].
Неясно, вопреки распространенному мнению, насколько эта опала была связана с приверженностью Елены ереси жидовствующих и давлением на князя сторонников Иосифа Волоцкого[9]. Перед смертью князь выдал на расправу собору 1504 г. уцелевших еретиков, но среди них не было ни Елены, ни Федора Курицына. В послании о соблюдении соборного приговора 1504 г. среди соблазненных ересью москвичей упомянут Федор Курицын, но нет упоминания Елены Волошанки[10].
А. И. Алексеев справедливо отмечает, что «признания» Ивана III о ереси Елены сделаны «задним числом» и позволяли оправдать опалу снохи и опровергнуть легитимность ее сына как наследника престола[11]. Но поиски исторических корней ереси жидовствующих уводят его в сторону от текстологии: ведь отец Елены молдавский господарь Стефан был родственником Михаила Олельковича, завезшего со своим звездочетом Схарией ересь в Новгород, да и в Валахии процветала еврейская торговля; литовцы же Олельковичи якобы способствовали браку Ивана Ивановича с Еленой…[12]
Эта конструкция соответствует средневековым представлениям о бедах, принесенных «злыми» иностранными женами (они восходят к библейской традиции – иностранные жены склонили Соломона «к иным богам»[13]. Такое представление демонстрировал и главный разоблачитель тиранической власти московских государей Андрей Курбский: после насильственного пострижения бездетной Соломонии Сабуровой Василий III женился на литовке Елене Глинской; от этого брака, который у Курбского ассоциировался с прелюбодейством и чародейством, родился Иван IV. Так «в предобрый русскихъ князей род всѣял диавол злые нравы, наипаче же женами ихъ злыми и чародѣицами»[14]. «Злой женой» считал Курбский и Софью Палеолог, следуя сложившимся стереотипам – думный дьяк Берсень Беклемишев после ссоры с Василием III имел неосторожность жаловаться Максиму Греку: «Как пришла сюды… Софья с вашими греками, так наша земля замешалася и пришли неустрениа великие»[15].
Впрочем, образ угрожающий образ «злой» иноверной жены был характерен не только для востока Европы: в протестантской Англии предвестием бед уже в XVII в. было прибытие французской жены Карла I Генриетты со свитой католических монахов[16]. В. В. Мочалова в сборнике, открывшем проблематику славяно-иудаистических отношений в Институте славяноведения РАН в 1990-е гг., продемонстрировала книжные истоки стереотипов отношения к евреям в средневековой Польше[17]. К этим стереотипам относится и сконструированный каноником и хронистом Яном Длугошем в XV в. образ Эстерки, пленившей своей красотой короля Казимира Великого (1333–1370): король пожаловал иудеям привилегии, возмущавшие краковского каноника[18]. Библейские основы этой конструкции (Книга Есфири) настолько очевидны, что Длугош, не вдаваясь в подробности королевского романа, сосредоточился лишь на перечислении потомства – крещеных сыновей Казимира и дочерей, которым позволено было сохранить иудаизм. Сюжет Длугоша послужил основой дальнейших книжных конструкций: Мордехаю – деду Эстерки (а не библейскому брату) приписывается ритуальное убийство в Опочке; впрочем, уже в эпоху Просвещения (1787) Станислав Август предпринял эксгумацию останков Эстерки в легендарном месте погребения, но могила оказалась пустой…[19] Функционально образ Эстерки, призванный в соответствии с «этимологическими» методами средневековой историографии объяснить происхождение того или иного феномена (привилегий иудеям), аналогичен упомянутому образу ересиарха Схарии, призванному объяснить проникновение ереси жидовствующих в Новгород. Обвинение в ереси Елены Волошанки оправдывало не только ее опалу, но и «терпимость», поначалу проявленную Иваном III.
Две соперницы, которых судьба свела у московского великокняжеского престола, оказались заложницами приведенных средневековых стереотипов. Софью Палеолог подозревали в чародействе и отравлении наследника престола – Ивана Молодого. Впрочем, позднейший летописный свод (хронограф Кубасова, XVII в.) парадоксальным образом винит в смерти Ивана его жену Елену Стефановну, да еще со ссылкой на послание московского князя своему свату Стефану: покойный «пил зелие у жидовина у мистра Леона». Под пытками Леон признался, «что велела опоити великого князя Ивана жена его княгиня Елена. И князь великий мистру голову отсещи велел, а княгиню послал в заточение»[20]. Очевидно, что эта конструкция призвана была оправдать (в т.ч. в глазах Стефана) опалу Елены Стефановны. В упомянутом синхронном источнике Елену Волошанку сам московский государь обвинял в ереси, что задним числом оправдывало опалу[21]. В отличие от поведения греческой соперницы, позиция Волошанки выглядит пассивной. Ее окружению приписывается памятник, интерпретация которого вызывает нескончаемую полемику: это пелена с изображением крестного хода – композиция пелены позволяет усматривать воздействие «светских» мотивов[22], но никак не ересь жидовствующих.
Недавнее исследование А. М. Бойцова объединяет двух соперниц в одном культурном пространстве: над участвующими в процессии митрополитом и князем изображены церемониальные зонты – свидетельство воздействия латинской традиции, видимо, занесенной на Русь Софьей Палеолог[23].
Елена Волошанка скончалась в заточении и была погребена в Вознесенском соборе Московского Кремля; опальных членов великокняжеского дома хоронили в северной части собора, но после его сноса в 1929 г. установить место захоронения невозможно; саркофаг был перенесен вместе с другими в подземную палату рядом с Архангельским собором в Кремле, новые исследования позволяют лишь предположительно отождествить обнаруженные в безымянном саркофаге останки с Еленой. Несостоявшийся наследник великокняжеского престола Дмитрий, умерший в заточении в 1509 году, сподобился захоронения в великокняжеской усыпальнице – Архангельском соборе рядом с саркофагом отца – Ивана Молодого[24].